Эти двое - снег и вечер - вновь ко мне приходят в гости. Как таинственны их речи! Как фигуры их громоздки.
Как они друг с другом ладят, Как вести себя умеют! Каждый вечер - снегопадит, с каждым снегом - вечереет.
Эти двое растворяют снег во мгле и мглу во снеге и не умиротворяют душу, а играют с нею.
И какое мне значенье и мучение какое: угадать в снегу вечернем сходство с собственной душою?
Улыбнуться и не верить чуду этого открытья. Я сегодня запер двери, вы ко мне не приходите.
Мне обрадовать Вас нечем, у меня стряслось такое, у меня сегодня двое - снег и вечер, снег и вечер. у меня стряслось такое, снег и вечер, снег и вечер. у меня стряслось такое, у меня сегодня двое - снег и вечер.
В этом граде, где правит злоречие, где торговки беременны золотом, собирается малое вече в моем доме, к ненастью приколотом. Собираются три музыканта, богомазы, сестра милосердия: Посвящается первая канта морякам с подгулявшего Севера. И возносится "Аве Мария!" к детским душам, упрямым, как мускул. О, сливайся в победное трио, Ропот моря, и слово, и музыка. Не скопцы, не жрецы , не прелаты, мы приучены знать с колыбели, что веснушчатой рожицей лампы освещается курс корабельный, что для жизни нам только и надо? Норд - в лицо, да маяк где-то сбоку, а для сердца - глоток серенады, холст природы и верность - до сроку. Наши кудри белы не от пыли, наша лира - не рог изобилья. Нас тяжелой водою кропили, чтобы радости нас не забыли. Так ликуй, моя комната, право верить в то, что за морем, за долом есть дорога и есть переправа к той звезде, что пылает над молом.
В его каморке запах книжной пыли, И окна здесь давным-давно не мыли. Не любит он уборки. Пусть лежит всё, как лежало. А после уборки не сыщешь ничего в его каморке и все уже не так как надлежит.
Одеяло солдатское, рваное. Лампа тает в табачном дыму. И какая-то женщина странная после службы приходит к нему. Её внешность в глаза не бросается, не по моде её гардероб. А вглядишься получше - красавица: рот, глаза, ослепительный лоб.
Он с нею ласков, но не фамильярен. И хлебосолен, словно русский барин: он режет на газете колбасу. Советует ей прочитать два тома. И провожает под руку до дома на Сретенку в двенадцатом часу.
И когда засыпают троллейбусы, засыпают дворы и дома, она плачет от этой нелепости, негодует и сходит с ума.
Почти освобожденный по Садовой уходит он в свой мир полу бредовый, направив в свой приют свои стопы. И если слышит: сзади нагоняют, не обернувшись, шаг свой ускоряет и нехотя уходит от судьбы.
Я стоял на Беговой возле книжного киоска... Там, где Боткинский проезд заворачивал к Мосторгу, Лошадь ласковая шла, пела втулками повозка, Жеребеночек бежал - ко всеобщему восторгу.
Он, веселенький такой, весь ухоженный и гладкий, На автобусы косясь, на такси, на самосвалы, Замер вдруг на всем скаку перед слодкою палаткой, Где особа средних лет пирожками торговала.
Разве важно, с чем они? Важно то, что жеребенок Возле очереди стал - и топориками уши. Людям, львам и лошадям наплевать, какой ребенок Лишь бы обликом своим трогал правильные души.
И, конечно, потому мама, лошадь ломовая, Подкатила, как могла, груз по сахарной щебенке. И спросила у людей, за дитя переживая: "А нельзя ль без череду, потому как при ребенке?"
И, конечно, весь черед, дружным хором и веселым, Зашумел: "Ну что вы, мать! Разве мы не понимаем?!" Ах как начали кричать петухи по милым селам! Как запахло в этот миг тополиным славным маем!
Мальчик в джинсах голубых торопился на свиданье, Жеребенок ел пирог с восхитительным повидлом, Лошадь думала о том, сколько в людях состраданья, Если так с ней обошлись - с густогривым грустным быдлом.
Когда танцуют дельфины (так птицы щебечут на зорьке), уставшее сердце судна блаженства сигнал подаёт, и видит вперёдсмотрящий веселый и дальнозоркий, зеленые всполохи молний над пенной громадой вод.
Припев
Когда танцуют дельфины, раскованно, самозабвенно, выпрыгивая и взлетая над самой большой волной, - всё остальное сразу становится второстепенным, как будто перерождение происходит со мной.
Когда танцуют дельфины, душа отделится от тела стремится, свободной птицей в пучину морскую летя, и желтый тропический ливень, пролившийся оголтело, обмоет живой водою, как мать обмывает дитя.
Припев
Когда танцуют дельфины, одолевая теченья, и океан взрываясь, ломается пополам, - тогда появляется радуга, и, обретя вдохновенье, искрящийся колокол неба передаёт его нам.
Один теоретический физик Любил пианистку одну. Ходил он за нею повсюду – Она ж неприступна была. Она никого не любила, Гнала от себя всех взашей, Она говорила: «Моим будет мужем Новый русский, крутой бизнесмен!»
И теоретический физик, Пошёл он, шатаясь, в кабак, И там он по-свински напился Дешёвым вином «Каберне». А после, проснувшись, он твёрдо Решил с «Каберне» завязать, Свою пианистку забыть навсегда И в науку уйти с головой.
Уйдя с головою в науку, Он с горя такое открыл, Что нобелевским став лауреатом, Ему аплодировал мир. Она же, на телеэкране Тот образ не сразу узнав, Сказала: «Какая же дура была я!» Но поздно уж было рыдать!
И вот она пишет в столицу, Где он лауреатом живёт. У него и квартира, и дача, И новый «Линкольн» в гараже. Но он до сих пор неженатый – Её позабыть не сумел, Её фотокарточка в раме тяжёлой Висит над постелью его.
И вот она пишет в столицу: «Простите! Была неправа! Я вас уж давно полюбила, Но всё написать не могла! То не было шариковой ручки, То денег – бумагу купить. Теперь же согласна я к вам переехать И верной подругой вам стать!»
От радости он засмеялся И в кассу скорей побежал, Но вспомнила, что в кассу не надо, Что есть у него самолёт. На личном своём самолёте Её он столицу привёз, И там они сразу же все поженились, Им хлопал научный весь мир!
А свадьба была в ресторане. Сверкал ослепительный зал. Там были одни лауреаты И пили вино «Каберне». А утром в холодной постели Соседи два трупа нашли: Её фотокарточка в раме тяжёлой Сорвалася ночью с гвоздя.
Когда их вдвоём хоронили, Там был даже сам президент. Он, шляпу снимая, не плакал, Помощнику тихо шептал: «Ты их положи, понимаешь, в Мавзолее, Заместо былого вождя. Пусть юные скауты ходят и смотрят, Какая бывает, понимаешь, любовь.»
Речкам от прибоя не было отбоя. Бились, как в падучей, пенясь, берега, Заливало пожни талою водою, Уплывали в море сирые стога.
Не поймешь откуда - с моря или с неба - Набегала, падая, черная вода. И опять, как будто бы уходила в небыль, Билась в море рыбою, рвала невода.
А над ним ревущим, будто ради шутки Тучи запрокидывали лодочку-луну. Раздувала полночь в небе самокрутки, Осыпала искрами звёзды на волну.
Сколько звёзд осыпалось? Кто-то их оплачет? Гулко море по небу пушками палит. Только наша звездочка огоньком на мачте Над парящей палубой всё ещё горит.
Видно просто море нас пока что милует, Но об этом в море вслух не говорят. Тишина… Мы в гавани, но и нас не минули Эта качка дикая, этот звездопад.
В эту ночь сердца и кружки До краёв у нас полны. Здесь, на дружеской пирушке Все пьяны и все равны.
К чёрту тех, кого законы От народа берегут. Тюрьмы – трусам оборона, Церкви – ханжеству приют.
Что в деньгах при прочем вздоре? Кто стремится к ним – дурак. Жить в любви, не зная горя, Безразлично где и как. Жить в любви, не зная горя, Безразлично с кем и как.
Песней гоним мы печали, Шуткой красим свой досуг И в пути на сеновале Обнимаем мы подруг.
Вам, милорд, в своей коляске Нас, бродяг, не обогнать. И такой не знает ласки Ваша брачная кровать.
Жизнь в движенье бесконечном: Радость, горе, тьма и свет. Репутации беречь нам Не приходится – их нет.
Напоследок с песней звонкой Эту кружку подыму За дорожную котомку, За походную суму.
Ты, огонь, в сердцах и чашах Никогда нас не покинь. Пьём за вас, подружек наших. Будьте счастливы! Аминь.
